Из судебных блокнотов

0
38

Часто бывает в народных судах. Это стало почти потребностью, вызывающей недоумение многих моих друзей-литераторов. А я, в свою очередь, удивляюсь, что у них нет интереса к происходящему в судебных залах.

Что же я нахожу в суде? Очень многое и такое, что подсмотреть в жизни невозможно или невероятно трудно. Ведь в самом рядовом гражданском деле воспроизводится конкретный эпизод жизни. И он перед тобой не в чьем-то изложении, а с живыми его участниками и когда все обнажено конфликтом, а известно, что в любом жизненном конфликте человек виден как при яркой вспышке света. Так называемая «бесконфликтная литература» потому и была серой, что в ней не было видно живого человека, его заменяли схемы…

Суд — живая и бездонная копилка конфликтов… Вот, к примеру, такое совсем рядовое дело. В новом доме, в двухкомнатной квартире поселились мать-одиночка с пятилетней девочкой и дама с собачкой. Мать-одиночка работает бухгалтером на фабрике. Дама — театральная кассирша. А ее собачка — громадная овчарка. Как вы уже догадываетесь, конфликт возник из-за собаки. Не все любят собак. Многие их попросту боятся. Наша бухгалтер тоже боялась и потому полюбить овчарку не могла. Собаки, говорят, остро чувствуют антисобачников, а эта овчарка была еще и злой. Она проделывала такие номера — когда женщина заходила в ванную, собака усаживалась у двери, и стоило только ее приоткрыть, как собака вставала и показывала свои белые клыки. Был случай, когда сидеть в ванной пришлось более двух часов. И, наконец, овчарка ее укусила. Не сильно, но укусила. До этого бухгалтер пыталась как-то договориться с соседкой, чтобы та в определенные часы не выпускала собаку из комнаты. Но соседка ответила: «Вы не любите животных, и мне вас жалко, а вашу дочь жалко еще больше — какой же она вырастет…»

И вот — дело в суде… Дама явилась в суд с целой пачкой вырезок из газет и журналов, где говорилось о благородстве любви к животным. Особо она «налегала» на статью об убийстве хулиганами черного лебедя.

Бухгалтер резонно заявила, что любовь к животным не должна заслонять любви к людям и даже — наоборот, и показала при этом свою еще забинтованную после укуса руку.

Суд принял решение исходя из того, что предписывает закон, и, может быть, жизнь в той квартире наладится. Хотя сомневаюсь, скорей всего кто-то из сторон произведет обмен своей площади. Но меня интересовало не решение суда (я был уверен, что суд найдет верное решение), с самого начала я вглядывался в даму с овчаркой, вслушивался в то, что она говорила. Это был все-таки любопытный человеческий экземпляр. Для нее человечество делилось на две категории: на тех, кто ее собаку любит или, как она выразилась, «не трогает», и на тех, кто не любит и, как она выразилась, «бросают всякие реплики насчет собаки». Про тех, кто не любит, она сказала: «Такие люди мне всегда подозрительны, от них можно ждать всего…». И вот тут-то она и начала с выражением читать заметку про черного лебедя. Судья прервал ее, заявив, что это не имеет отношения к делу. Дама возмутилась: «Это очень странно, что вы не видите связи!» Не лишенный юмора судья сказал: «Вот если бы лебедь покусал хулиганов, тогда бы какая-то связь была…».

Судью, видно, как и меня, заинтересовал характер дамы, он завел с ней почти философский разговор о природе человеческой любви к животным и как-то незаметно задал вопрос о взаимоотношениях дамы с людьми, вместе с которыми она работает. Дама скривила лицо в усмешке и, укоризненно покачивая головой, сказала: «Так… Ясно. Накапали на меня и сюда. Хорошо, я отвечу»…

И тут мы услышали страстную и гневную исповедь склочника. Оказалось, что дама за год сменила три службы и всюду судьба сводила ее с людьми, как она утверждала, холодными, неинтеллигентными, хамами и прочее и прочее. По поводу своей последней работы она сказала: «Я благодарю судьбу, что стала теперь театральным кассиром,— сижу в киоске одна, и никто не дышит мне в затылок…».

В общем, вы понимаете, что дама эта прочно поселилась в моем судебном блокноте, из которого уже многие типы перебрались в разные рассказы…

Я знаю немало народных судей Москвы. И не только Москвы. Хотя знаком далеко не со всеми. Почему? Мое объяснение может показаться странным, но когда знакомый судье писатель сидит в судебном зале, это, по-моему, создает нечто вроде давления на суд. Можете смеяться, но однажды, еще много лет назад, я заметил, что знакомый мне судья вел дело как бы для меня — он знал, что меня интересует, и всячески старался, как он потом сказал, «копнуть психологию». Но делал он это довольно навязчиво и вызывал понятное раздражение подсудимых, а это судоговорению не помогало. После этого я стал избегать прямого знакомства с судьями, разве что за исключением тех случаев, когда сам судья как человек вызывал мой писательский интерес.

Лет двадцать назад я попал в народный суд. Слушалось довольно обычное дело о хулиганстве. Помнится, на скамье подсудимых сидели трое парней уже паспортного возраста. Судья — молодая, симпатичная женщина — вела дело очень умело не только в юридическом смысле, но и в воспитательном. Это было тем более необходимо, что зал оказался переполненным друзьями и сослуживцами подсудимых, и многие вели себя по отношению к суду открыто вызывающе. Судья призвала их к порядку. Но это произошло в самом начале процесса. А потом зал все время был таким напряженно тихим, как в театре на хорошем драматическом спектакле. Это было результатом работы судьи, которая умело и тонко раскрывала не только антизаконную сущность совершенного хулиганами преступления, но и его антиобщественный характер, когда подсудимые представали перед всеми в столкновении не только с законом, но с самой нашей жизнью. Это требовало от всех, кто был в зале, определить свое отношение к преступникам по критериям более глубоким, чем легкое приятельство. На суде должен был выступить общественный защитник представитель учреждения, где работали хулиганы,— и он от выступления отказался. После окончания процесса я долго наблюдал людей, выходивших из зала,— они были весьма задумчивы и вроде бы даже стеснялись друг друга.

Вскоре я познакомился с судьей и поддерживаю это знакомство до сих пор. Это — Нина Георгиевна Добрянская. Теперь она член Верховного суда. Недавно я слушал ее рассказ об одном деле, после которого у нее возникла длящаяся поныне переписка с «героем» процесса, считающим судью, как он выражается в одном письме, своим «самым верным и справедливым другом»… Я слушал ее рассказ, читал письма ее корреспондентов и думал: нет, не зря эта женщина сидит теперь в этом кабинете.

А вот недавно в Ленинграде встречаю народного судью, с которым познакомился тоже лет двадцать назад, когда слушал под его председательством дело группы расхитителей государственных средств… Такие дела, как правило, очень сложны для суда. Следователи, которые ведут подобные дела, проделывают огромную исследовательскую работу, им буквально приходится превращаться в специалистов какой-то отрасли хозяйственной деятельности, чтобы раскрыть все ухищрения расхитителей.

Как-то я познакомился со следователем, который успешно провел расследование по делу шайки преступников, действовавших в нескольких ателье, где шили меховые шубы, шапки, воротники. Много месяцев длилась работа следователя… «Сколько времени прошло с тех пор,— рассказывал он,— а и сейчас, как увижу на улице человека в шубе, сразу вижу, где и на чем его обжулили или сделали все по-честному. Я тогда так наспециализировался по меховому вопросу, что мог на равных спорить с ветеранами скорняцкой специальности…».

А в том давнем ленинградском деле следствие было проведено недостаточно тщательно, в самом начале процесса обнаружились промахи следствия, а это всегда лазейка для преступника. Судья нервничал, и было видно, что и он в деле не разобрался. Иначе бы суд сразу возвратил дело на доследование. Лишь в середине процесса было принято решение о доследовании. Совершенно ясно, что авторитета суда это решение не укрепляло. И об этом мне захотелось поговорить с судьей.

Разговора не получилось. Судья начал на чем свет стоит ругать следователей прокуратуры, но никакой своей вины он не видел. Ни с того, ни с сего он набросился и на меня: «Вам подай сенсацию, а тут надо было копаться в овощах, сгнивших на базе. А подсудимые, сами видели, калачи тертые, за решетку не торопятся и адвокатов пригласили опытных…». Помнится, мы тогда поссорились.

И вдруг недавно встречаюсь с этим человеком в Ленинграде. Сидит в кабинете, к суду никакого отношения не имеющем. Он теперь на административной работе. Я пришел к нему по делу. Он узнал меня раньше, чем я его. Вспомнили ту нашу ссору. Он махнул рукой: «Знаете, судейская должность не по мне. Судья должен быть универсалом по всем вопросам жизни, а я люблю конкретность и изо дня в день неизменную. Хорошо, что я вовремя это понял…».

На новом посту он работает хорошо, мне все его хвалили. Вот и с моим делом он разобрался быстро, умело, справедливо. Его непосредственный начальник сказал мне о нем: «Крепкий работник. Он раньше судьей был, от этого у него осталось знание закона и чувство ответственности перед ним…».

Все это я вспомнил к тому, что судьей может быть не каждый получивший высшее юридическое образование. Это — не мое открытие. Это знают все юристы, но, к сожалению, не понимают иные судьи.

Последнее — и это будет мое признание. Давно хочу написать основанный на подлинном материале роман о судебном деле. Не о сенсационном, а о самом обычном, но чтобы перед читателем развернулся весь жизненный ход событий от момента совершения преступления до назначенного судом наказания. Но чтобы это было не изложение дела, а многозначно раскрытое столкновение человека и закона. И того человека, который пошел против закона, и тех, чьей обязанностью было применить закон против того человека. И чтобы все участники событий были живыми людьми, каждый со своей судьбой, своим характером, своим пониманием жизни и себя в ней.

Думаю, что к этой книге я приду…

Автор ВАСИЛИЙ АРДАМАТСКИЙ