Возьми меня с собой отец

0
15

Почему дети становятся преступниками? Этот вопрос я неоднократно задавала себе, знакомясь с детской колонией. В один теплый солнечный день, все казалось здесь огромный, просторный двор, и деревья, и даже цветы:

не те краски — тусклее, чем трава за оградой колонии, чем листья на деревьях, растущих всего в нескольких метрах, но уже по ту сторону …

Возле учебного корпуса первая группа колонистов. Они уже давно с интересом рассматривают нас и еще издали начинают приветствовать с какой-то торопливостью, неприятно поражающей сверх вежливостью, которая невольно побуждает к поиску ее причины. Что это? Лицемерное приспособленчество или нетерпеливый интерес к пришедшему с воли?

Скорее всего последнее… Передо мной такие ребята, каких встречаешь на улицах города. Такие же — и не такие. Наталкиваешься на их взгляды, и какой-то щемящий холодок вползает в душу.

Стоит только заговорить с кем-либо из них, как в глазах его плеснется тоска, смешанная со слезами и болью. Тоска по воле, воспоминания о чем-то дорогом и незабвенном ..

В этом своем предположении я еще больше укоренилась, когда познакомилась в производственных мастерских с парнишкой лет четырнадцати. Он работал на токарном станке, серьезно, сосредоточенно, вытачивая какую-то деталь. Когда я подошла к нему, паренек мельком взглянул на меня, продолжая свое дело. Потом выключил станок, внимательно осмотрел готовую втулку и только тогда вежливо поздоровался.

Я стала спрашивать его об учебе, работе, о жизни в колонии. Но отвечал он неохотно. И вдруг неожиданно спросил:

В лесу поди грибы уже есть — Есть,- ответила я.

— Много небосьl

— Не знаю, не была.

— Не были? Вот те и раз? Как же это не были? — удивился он.

Потом спрашивал, какие фильмы идут в городе, красив ли он.

А вы в Сергеевне случайно не бывали? — Деревня твоя, что ли

— Ага,- ответил он с тоской,- моя .

В колонии я пробыла дольше, чем предполагала. Знакомилась с парнями, внимательно изучала их личные дела, пыталась понять, почему же эти ребята стали преступниками.

— Кажется, эти хлопцы вас заинтересуют. — начальник колонии передает мне две папки.- Такие разные ребята: Виктор — молчун, слова из него клещами тянуть надо, но серьезный, вдумчивый. Сережка — вьюн, везде поспеет и рот ни на минуту не закрывает, все о чем­ нибудь говорит. А дружба — водой не разольешь. С утра и до позднего вечера вместе. В столовую — рука об руку идут. Учатся в девятом классе, за одной партой сидят. В мастерских — станки рядом. Если у одного что не ладится, другой тут как тут — помогает. В библиотеку, в клуб — вместе. И в обиду друг друга никому не дают. Нас поначалу насторожила эта дружба. Потом видим — на пользу она им. Сергей, тот смышленый, учеба ему легко дается. Виктор учился сперва плохо, без интереса. Но стал за Сережкой тянуться — и пошло у него. Парень то способный оказался. Я так думаю: Сергей возле Виктора ума набирается, а Виктор возле Сережки как бы душу отогревает.

Нас трое в комнате: я и ребята. Присматриваюсь к ним,

Виктор сидит сгорбившись, втянув голову в плечи — весь в себе и в то же время начеку. Сергей с любопытством рассматривает меня. Глаза спокойные и озорные. Ни тени волнения, настороженности. Затянувшееся молчание, верно, тяготит его.

— Ну, чего молчим-то? Спрашивайте.

Видимо, слишком долго я собиралась с мыслями, раз Сережка не утерпел, а я как назло не найду нужных слов, первых слов  самых важных, от которых зависит, пойдет или не пойдет откровенный разговор. Заговорили о разном. О романе Г. Медынского «Честь», который ребятам очень понравился, о родителях и друзьях, оставшихся на воле, просто о природе, погоде … Виктор оживился, даже заулыбался, но стоило мне только перейти к вопросу о том, что же толкнуло его на преступление, как он снова насупился, лицо, шея пошли красными пятнами. Молчит. Глянул на меня исподлобья. В глазах горечь, тоска, усталость.

— Стыдится он,- не утерпел Сережка.- Хотите, я вам расскажу про него

— А ты о себе.

И Сережка начинает рассказывать страстно, с каким-то даже азартом. Я не перебиваю, и он все говорит, говорит о своей первой краже, второй, третьей. Складно, свободно, словно монолог читает. … Сережа рос в семье единственным ребенком. И со стороны казалось, что родители слишком балуют сына своими ласкам.­ и щедростью. Даже пианино купили.

— Для Сереженьки,- приговаривала мать — Елизавета Бакшеева. Как знать, вдруг музыкантом будет.

Но очень скоро бакшеевское пианино стало в селе притчей воязыцех. «Стоит оно,- говорили люди, в переднем углу, что иконостас, а пользы от него никакой. Потому что не умел Сережка играть. Хотя ой как мечтал об этом. Бывало, ложится спать и размечтается. Придут к нему ребята из класса, попросят что-нибудь сыграть. Сережка сядет за пианино, откинет черную крышку, как артист взмахнет руками и … заиграет. Польются из-под его пальцев чистые, переливчатые звуки. Ребята не шелохнутся и смотрят на Сережку влюбленно.

Даже пот прошибал Сережку от этой мечты. Но отец говорил, что пустое это дело музыке учиться, только деньги переводить. Взбалмошная ты баба, говорил он жене. Пианино ему, видите ли, понадобилось. Нашла чем людей удивлять.

Мать, правда, украдкой шептала сыну: «А ты сам учись, когда отца нет дома. Вон Гришка на гармошке-то сам выучился, и ты попробуй».

Сережка пробовал, но однажды отец, застав его за этим занятием, осторожно закрыл крышку пианино и строго наказал:

— Запрещаю. Не умеешь — не тронь. Сломаешь еще. А вещь больших денег стоит …

Сына Иван Ильич никогда не ругал, но и привечать не привечал, даже раздражался порой, что парень около вертится. Пришел как­ то к нему (Иван Ильич главным инженером в совхозе работал) Петр Белов — сельский рационализатор, развернул чертеж.

— Вот тут у меня:­ заковыка какая-то вышла. Сам не разберусь. А уж Сережка тут как тут. Так весь над чертежом и повис. Ивану Ильичу нет чтобы сказать сыну: «Садись, Сергей, помогать будешь». Так он: «Ты чего тут вьешься? Марш отсюда!» И так всегда. Едет ли Иван Ильич в поле во время уборочной или в «Сельхозтехнику» за запчастями, Сережка просит: «Возьми меня с собой!» — «Не мешай»,- только и скажет сыну.

Вначале Сережка больно переживал отцовское безразличие к себе, потом смирился и сам обособился от него. Только к матери сильнее привязался, как что — так на работу к ней бежит. Она в магазине и продавец, и заведующая. Приголубит, приласкает сына. Конфетами, печеньем угостит. А домой с ним сумку с продуктами передаст, приговаривая при этом: «Сама-то понесу бабы опять судачить станут. Ты уж возьми … ».

Отдавала сумку и не думала о том, какой урок сыну преподала.

Может, с третьей или сороковой сумки, которую Сережка нес домой, и начался надлом в его детской душе. А потом, когда подрос, стал с ребятами по соседним садам да огородам лазить. Принесет, бывало, домой яблок за пазухой. Отец шумит на него, а мать — на защиту: «Подумаешь, преступление какое совершив, яблок то нынче видимо-невидимо… »

Дальше больше, дружки сомнительные появились. Идут куда, у матери денег на кино просит. Перед началом сеанса стали в б­уфет заходить, пиво пить. Платили по кругу. Когда очередь дошла до Сережки, он у матери в магазине пятерку стащил. В другой раз — не удалось. Пришлось одолжить у одного из дружков — Женьки. А что­ бы расплатиться с Женькой, пошел с ним на «дело». В Доме культуры из гардероба украли меховую шапку. На улице первому же прохожему продали ее за двадцатку. По десятке на брата. Позже Сережка такие операции проделывал самостоятельно. Это было рискованнее и труднее, зато выгоднее, как говорил он, выручкой ни с кем не надо делиться.

На четвертой шапке его поймали ..

Виктор — полная противоположность Сергею. О родителях отзывается очень сдержанно. И, судя по его словам, все у них дома замечательно: отчим с ним ласков, с матерью живут очень дружно.

На поверку вышло совсем другое …

Виктору не было и четырех лет, когда ушел от них отец. Года три спустя пришел в дом чужой, незнакомый человек, молчаливый, замкнутый, неласковый. Они сразу невзлюбили друг друга. Мать, чувствуя это, переживала, плакала украдкой, выговаривая сыну:

— И чего вы как два бирюка ходите. Подошел бы когда, приласкался к Николаю Осиповичу, отцом назвал бы. Глядишь, он к тебе и расположился бы.

Однажды Николай Осипович, как обычно, приехал домой обедать на машине работал он в совхозе шофером. Был чем-то расстроен и потому ел молча, даже с женой не заговорил.

Виктор торопливо выпил молоко и выбежал на улицу. Николай Осипович вышел минут через пять, прошел мимо, даже не глянув на мальчика. А тот, словно испугавшись, что опоздает, подскочил к отчиму, ухватился за рукав.

— Возьми меня с собой … отец,- сбивчиво заговорил он. Николай Осипович остановился, посмотрел на него сверху вниз, спросил со злой усмешкой:

— Мать, что ли, подучила? — залез в кабину, хлопнул дверцей, Мальчик­ долго смотрел на уезжающий грузовик, и в нем росла злость на отчима, на мать, на самого себя.

Вскоре появился у Виктора братик, через год — другой. В доме сразу стало шумно, суетливо. Отчим повеселел. После работы возился с ребятишками. Они играли, балагурили, а Виктор с завистью наблюдал за ними.

Мать и раньше не особо баловала Витю вниманием, приходила домой поздно: работала она дояркой на ферме. А тут и вовсе, только что спросит, как дела в школе, да чтоб одет, обут и сыт был вот вся ее забота о сыне. А что у парня на душе, на уме, чем живет он, с кем дружит, где бывает в свободное от школы время? Не а этим не задумывалась .. Одиноко, неуютно было Виктору в родном доме. И так бы жил он дальше, если бы не подружился в то время с Егором, который учился в той же школе, только тремя классами старше. Дружба эта началась у них с леса, куда Егор часто уходил после школы. Однажды, было это ранней весной, когда земля только пробуждалась, а на деревьях слегка проклевывались почки, увязался за Егором в лес соседский парнишка Витька. Каким то жалким показался он Егору, захотелось приласкать мальчонку, растормошить маленько. Всю дорогу Егор внимательно присматривался к Виктору, рассказывал ему о жизни леса.

— Слышишь? Земля дышит, проснулась, значит. Через день-два увидишь, как травка проглянет, говорил Егор.

Виктор что есть мочи втягивал носом воздух, пытаясь поймать дыхание земли.

— Так не почувствуешь. Вдыхать надо осторожно и неглубоко, как бы пробуя воздух на вкус.

Виктор попробовал и действительно свежий, пьянящий запах щекотал ноздри. А к концу лета он уже различал птиц по их голосам, знал приметы грибных мест, в старых отмерших кореньях и сучках научился видеть причудливые фигурки людей, животных.

Незаметно пролетели два года. И когда осенью Виктор проводил Eгopa в армию, почувствовал себя совсем осиротевшим. Все чаще он стал уходить по вечерам из дома. Иногда с ребятами уезжали в центральный поселок совхоза и бесцельно бродили по улицам.

Однажды, проходя мимо столовой, увидели в освещенное окно, как буфетчица, завернув в бумагу пачку денег, спрятала их под прилавком. Ночью они эти деньги украли …

Вот в нескольких словах две истории, два пути, по которым прошли эти несовершеннолетние ребята к преступлению.

Весьма показателен тот факт, что Виктор и Сергей, да, кстати, и подавляющее большинство ребят в колонии одного подросткового возраста, в котором у мальчишек как раз и происходят самые большие изменения в психике, характере, отношении к людям, окружающему их миру. Они прощаются с детством и вступают в мир взрослые. Каков он, этот мир, как в нем себя вести, жить, каковы его законы? Столько неизведанного, непонятного, таинственного. Как правильно сориентироваться во всем этом? И ребята бессознательно начинают искать себе «проводника» в эту новую жизнь. Друга, с которым можно поделиться сомнениями, разрешить все вопросы. Хорошо, когда в это нелегкое «плавание» их берут с собой родители или такие ребята, как Егор. Тогда горизонт светел и чист. А если родители всецело заняты только собой? Не контролируют своих детей, не участвуют в их повседневных делах. Если ребенок оказывается вне семьи, этого истоке всех его человеческих качеств, истока его нравственного воспитания? Подросток попадает в компанию таких же безнадзорных ребят, как и сам. Они начинают жить в своем, обособленном от взрослых мире, со своими помыслами, интересами и стремлениями, которые порой приводят их к жестоким ошибкам, за которые приходится расплачиваться ценой собственной свободы, а потом всю жизнь угрызениями совести.

Я часто задумываюсь над дальнейшей судьбой Виктора и Сережи.

Хочется верить, что все у них еще наладится в жизни. И станут они настоящими, хорошими людьми. Думаю я и об их родителях. С какими чувствами живут эти люди, так жестоко обокравшие себя, ведь они потеряли самое дорогое в жизни — своих детей.